Автор: Юля Зайчикова
Я никогда не видела слёз своей матери. Кажется, даже самые трагические вещи были не способны исказить болью её невозмутимое лицо.
Когда отчим заявил о том, что уходит, она молча пошла гладить ему рубашки. Сначала одну, потом вторую. Сложила их вместе, достала из шкафа несколько пар свежих носков и аккуратно уложила всё в чемодан. Отправила туда же джинсы, одеколон, триммер, пачку одноразовых тапочек.
— Что ты делаешь?.. — орал он, пытаясь вырвать у нее из рук пучок кожаных ремней.
— Собираю твои вещи, — отвечала она ледяным тоном. — Чтобы не позорил меня перед своими коллегами.
— Позорил? О чем ты говоришь, Ева? Мы разводимся!
— Всё верно. Но я не хочу, чтобы первым об этом узнал твой бухгалтер, когда ты войдёшь в офис с трёхдневной щетиной.
Мама всегда знала, что отчим вернётся. Как можно сбежать от женщины, которая безупречна в быту, привлекательна и остроумна? Она не имела ничего общего с этими истеричными стервами, которые пилят своих мужей, устраивают драмы и постоянно перемывают им кости с подругами, запивая свою желчь дешёвым вином. Она была женщиной с достоинством, поэтому сама отдала отчиму чемодан с вещами и проводила до двери.
Отчим вернулся к ней через два с половиной года, на третьей стадии рака лёгких. Ждал её у порога, с тем же чемоданом, бледный и осунувшийся. Оказалось, что когда он заболел, то потерял бизнес, а новая пассия, к которой он уходил от мамы, бросила его. Мама тогда молча пригласила его в дом, накормила каннеллони, выделила гостевую спальню и перестирала все вещи.
Месяц она с ним почти не разговаривала. Лишь исправно кормила, давала лекарства, возила в госпиталь, высиживала с ним очереди к онкологу. Он извинялся перед ней каждый день, плакал, что совершил ужасную ошибку и будет расплачиваться за неё до конца своей жизни. Однажды мама невзначай бросила, что вообще-то делает всё ради того, чтобы он расплачивался как можно дольше.
Отчим тогда лишь горько усмехнулся и признался ей в любви. После этих слов мама весь день светилась от счастья, хоть и тщательно это скрывала. Он сгорел через год, не дожив три дня до своего пятидесятилетия. Готова поклясться, что стоя над его могилой, мама сказала: «Теперь прощаю».
Когда умер дедушка, она первым делом обзвонила всех родственников и известила об этом так же буднично, как будто сообщила подруге о покупке новой кофеварки. На соболезнования она отводила не больше двух минут, затем вежливо перебивала, настойчиво благодарила и предлагала каждому принести одно из выбранных ею блюд к поминальному столу. Я тогда случайно заглянула в её блокнот, который лежал у телефона, и обнаружила там целый список:
«Нэнси: лапша на курином бульоне»
«Эллен: салат с редисом и капустой»
«Клаудсоны: канапе и печенья»
«Я: стейки из сёмги и сырный пирог»
Дедушка обожал сырный пирог. Мама не проронила ни слезинки, пока готовила его. Возможно, потому, что всю жизнь отца боялась. Возможно, потому, что стала той самой образцовой дочерью, о которой он мечтал — а девушки всегда должны держать лицо.
Мой сводный брат Рик, мамин пасынок, на дух её не переносил. Когда мы с ним ругались, он кричал, что спит и видит, как ему исполнится восемнадцать и он свалит из нашего дома. Мама всё слышала, но никогда не возражала и не читала ему нотаций. Даже когда Рик связался с плохой компанией, проиграл отцовскую машину в карты и набрал долгов.
Я прекрасно помню, с чего всё начиналось. Сначала — новые друзья, частые ночёвки вне дома, возвращение домой под веществами. Потом — звонки с незнакомых номеров, которые Рик сбрасывал, бледнея. И наконец — рослые мужики в потёртых кожаных куртках, стоящие напротив нашего дома с видом, будто им принадлежал весь квартал.
Один из них как-то раз пришёл к нам домой. Он говорил спокойно, почти вежливо, перечисляя суммы, от которых у меня пробежал холодок по спине. Брат сидел на краю дивана и смотрел в пол. Мама слушала так же, как слушала моего отчима, когда тот объявил о разводе: не перебивая, не повышая голоса. Лишь однажды уточнила:
— Вы хотите получить свои деньги полностью или можно по частям?
Мужчина усмехнулся и обозначил срок. Мама кивнула, сопроводила его до двери и только потом повернулась к брату.
— Душ, — сказала она. — И спать. Завтра подъём в семь.
Она не кричала. Не швырялась вещами. Не причитала о том, как он её опозорил. Но на следующий день мама выставила на продажу свою машину. Через неделю — сняла деньги со счёта, который открывала «на всякий случай». Ещё через месяц я увидела, как она перебирает свои украшения и теребит в пальцах старое обручальное кольцо.
— Всё равно оно велико, — произнесла она, заметив мой грустный взгляд, будто оправдываясь за своё решение.
Долги были закрыты. Люди в кожаных куртках исчезли. А мама каждое утро ставила перед братом тарелку овсянки и говорила:
— Надеюсь, ты усвоил урок.
Он больше никогда не связывался с той компанией. И никогда не кричал в сердцах, что мечтает съехать из дома. И только спустя годы признался, что страшнее всего ему было не из-за тех людей, а из-за маминого спокойствия. И что у него кровь в жилах стынет от взгляда этой непробиваемой железной женщины.
Когда у маминой сестры, тёти Нэнси, появились неприятности с алкоголем, которые она всячески отрицала, мама строго велела ей ложиться в рехаб. Та в отместку растрезвонила округе все семейные тайны: об изменах отчима, постыдных долгах моего брата — приправляя грязными подробностями и театральными вздохами.
Когда это вскрылось, мама набрала её телефон в последний раз.
— Спасибо, что показала своё истинное лицо, Нэнси, — сказала она в трубку. — Когда у тебя начнутся настоящие проблемы с водкой и разум тебя покинет, моя совесть будет чиста.
После этого в нашем доме больше не звучало её имя. Мама вычеркнула его так же уверенно, как вычёркивала пункты из списка покупок.
Когда меня бросил жених и я решила сбежать в Лондон, она спросила лишь об одном: как правильно оплачивать счета в интернете. Её не интересовало ничего другого — ни где я буду жить и что есть, ни то, какие у меня планы на жизнь. Под гнётом отчаяния и грусти я накричала на неё за это, обвинила в равнодушии и многом другом, что наболело. Она выслушала все мои претензии и только пожала плечами:
— Тебе двадцать один, как мать я сделала всё, что могла. Ты взрослая, поэтому вольна сама решать, как жить.
— И тебе совсем не страшно за меня? — спросила тогда я в слезах. — Вдруг я делаю ошибку? Вдруг меня ждут неприятности?
С пару секунд она просто смотрела мне в глаза. А потом лишь коротко ответила:
— Нет. Мне не страшно.
Я всё ждала, когда же она даст слабину, позволит себе быть обычной женщиной — растерянной, обиженной, уставшей. Не всесильной. Но мама всегда выбирала другое: действие вместо эмоций, порядок вместо хаоса, достоинство вместо крика. Она никогда не показывала свой гнев, не кидалась проклятьями с размазанной тушью по щекам, не устраивала допросов, молчала, если на нее кричали. Она считала себя выше этого — ведь леди с манерами не позволяют себе таких выкрутасов.
Поэтому, когда тетя Нэнси позвонила мне в Лондон и сказала, что мама скончалась — первым делом я представила её лицо: какое же сейчас оно? Такое же невозмутимое?
Закрытые глаза почти без морщин, сжатые губы-ниточки?
Это потом был град слёз в аэропорту и на руках у пьяной от горя тётки, битье кулаками по стенам в ванной. Но сначала её лицо, я представляла только его. Может, смерть смилостивилась над ней, дала отпустить всю эту напускную стойкость, дала снять эту маску? Быть может, она лежит сейчас на своей кровати, с закрытыми глазами, и легонько улыбается уголками рта?
Мы стояли на маленьком участке земли в тесном полукруге, рядом с закрытым гробом. Я не знала, почему её сёстры решили так, наверное, на то была причина. Под рыдания Нэнси я поднимала глаза в небо и представляла маму такой маленькой, с сединой и обрюзгшей шеей, в ярком платье с оторванной пуговицей. Я представляла, как она хохочет со мной в кино, как кидается тарелками в стены, пока отчим собирает вещи, как обнимает меня и мы плачем вместе на похоронах дедушки. В голове мелькали картинки, которых никогда не было в нашей жизни.
И почему-то мне становилось легче.
Конец